Горе и счастье общего дома

…С Данилычем мы познакомились у мусорных бачков возле дома. Я искал выброшенные ящички жене под рассаду. А седовласый мужчина лет семидесяти с обветренным лицом в глубоких морщинах, живущий, как оказалось, через два дома от нашей девятиэтажки, наведывался сюда в поисках… детских игрушек. Когда он сообщил об этом, я удивлённо вскинул брови: «Что за блажь такая?»

— Внучке играться, — спря­тал слезящиеся глаза за носовым платком Петр Дани­лович. – С голоду не умираю, я семнадцать лет отдербанил в шахте на проходке. Вот и глаза там «сбедил». Только на наши с женой пенсии не пошикуешь. А в магазинах цены на игрушки несусветные, всё для богачей. Да и боюсь я игрушек этих. Старинные ищу.

Мне понравился этот простой открытый человек, взявший за привычку приветствовать меня шутливым по­клоном: «Здрав буде, писа­тель!». На нем всегда был неизменно старенький, в дореволюционную полоску пиджак. Но чистенький и выглаженный. И редкая нынче фуражка-восьмиклинка, какие раньше я видел у таксистов. Я любуюсь ею, и старик это заметил. «А хочешь в подарок? — наконец спросил он однажды, вытирая знакомым платком красные глаза. — У меня дома есть еще одна такая. Когда-то в Москве с запа­сом прикупил. Пошли ко мне, покалякаем, что ли».

 Gore i schast'e obshhego doma

На звук открываемой двери в тесный коридорчик вышла сначала улыбчивая жена Данилыча с пушистой седой головой. А вслед за ней из зала резво выбежала крохот­ная белокурая девчушка лет пяти в ситце­вом, усыпанном ромашками платьице. И потяну­лась ручонкой к деду. Я не сразу понял, в чем диссонанс этой про­стой бытовой картинки, самого этого движения ребенка. А когда разглядел с темноты, физически услышал, как сердце рухнуло в некраше­ный пол прихожей хозяев.

У девочки с васильковыми глазами по локоть не было левой руки. В рукаве-«фонарике» пря­талась тонкая, округлая по краю культя. До локтя. Было странно и страшно видеть ее у ребенка, должного служить идеальным созданием Божьим. За что же Он свое чадо вот так вот? Помню, это первый и естественный вопрос, который пришел мне тогда в голову.

— Ты Бога не гневи, дочерин это подарок, — горь­ко, но без зла сказал Петр Данилович, когда через пять минут мы всей семьёй пили крепкий чай на кухне. Компанейская Нюська уже сидела у меня на коленях, вытягивая из кармана рубашки очередной пластик жевательной резинки. («Пло запас», — уверяла она, лукаво блестя глазом). — Шалавой уродилась дочурка, на нашу с матерью беду. В кого — не­известно. Жена всю жизнь швеёй работала. За машинкой света божьего не видела. Да еще весь подъезд, всех друзей обшивала, копейку на семью выкраивала. Я на стройке плотником начинал, потом тоже ради дочери в шахту подался: хотели нашу Ларису в люди вывести. А она уже в школе подолом крутила, парней-сопляков то и дело меняла…

— В одиннадцатом классе, — продолжал старик, — аборт сделала. Мать узнала — с инсультом в больницу по­пала. Какие уж наши мечты об институте и добром бу­дущем дочки — все под откос пошло. Подалась она в ПТУ, на повара выучилась кое-как. Устроилась в столовую. Стала мужиков-посетителей через одного домой водить, пока родители на работе. Мы с матерью только бу­тылки, окурки после ее гу­лянок ведрами выносили. Тайком, потемну: стыдобища-то какая! Выгнали дочь из столовой за воровство продуктов и пьянку. И по­шла она колобродить, жизнь нашу добивать. Рабо­тала временно то посудо­мойкой, то техничкой, то почтальоном… Запилась совсем, хуже бомжа под­вального. Один раз насиль­но на «Скорой» увезли ее в психушку на лечение от алкоголизма. Сбежала от­туда и заявилась к нам на порог аж через пять лет. Со свёртком в руках: «Вот, внучку вам родила».  Худая, ревёт в голос: «При­мите, некуда мне больше идти…» И все хватает, хва­тает меня за руку… Пожалели её с матерью…

 

Развернули одеяло, а там прямо ангелочек лежит. Я ничего не понимаю, а жена прямо зашлась вся: «Петечка, это же внученька наша!». Побе­жала в магазин за одежон­кой, на год вперед всего набрала. Мы первыми слы­шали и видели, как наша Анечка-Нюсюшка заговорила, как ходить начала, как куклу наряжала. А дочь наша ото­спалась, отъелась дома да за старое принялась: пить да вольно гулять. И черт бы её побрал! Но как-то зимой напилась без нас дома, видно, в забытьи схватила полузапеленатую внучку и убежала на улицу. Нашли ее люди на другой день в сугробе на забро­шенной стройке. Самой хоть бы что (алкаши живучи!), а Анюта ручку отморозила. По всему, выпросталась она из-под одеяла, и — вот тебе…

Петр Данилович осто­рожно перетягивает к себе на колени внучку и прижи­мается мокрым от слёз лицом к её макушке: «Хватит дядю эксплуатировать». Она легонько бьет его культёй по щеке, обнимая здоровой рукой за шею: «Ты зе не покупаись мне зувацьку!». Дед чмокает её в нос, тяжело переводит дыхание и продолжает:

— Дочь ли­шили родительских прав, и мы с женой оформили на Нюшу опекунство. Квартира у нас хорошая. Мария Васильевна моя рукодельница знатная. Пенсии есть. Я фактически непьющий. Да и лет мне всего шестьдесят, это я от переживаний сильно постарел. Врачи, главное, спасли наше счастье, а уж внучку мы как-нибудь вырастим и без ручки — у людей хуже беда бывает. Ты, брат, про соседей наших лучше напиши: вот где золота мешок найдёшь…

 

И я нашёл. Оказалось, беду и счастье Петра Даниловича и его Марии Васильевны разделили многие добрые люди. Молодой предприниматель Игорь с третьего этажа купил и отдал им бесплатно — «для Анюточки» — новую элек­тропечь. Он же в свободное время катает малышку на своем «Вольво» по городу, балует каруселями в парке. Часто увозит с дедом в любимый со­сновый бор. Дед учит внучку и «нового русского» различать и со­бирать съедобные грибы. А из гриба-чаги Данилыч сделал замечательную змею Скарапею с короной на голове и поместил над кроваткой Анюты. «И я буду сколо калалевой», — обещает она.

Другая соседка, бывший педагог Татьяна Григорьевна, своих внуков не имеющая, через день приходит к любимице подъ­езда Нюше читать детские книжки и учить азам арифметики. «Никогда, ни в какие времена христиане не бросали человека в беде, — говорит она. — И мы сообща воспитаем ребенка. Он ведь и наши души очищает. Вчера вот пришла ко мне Анюта и, пока я на кухне блины ей стряпала, носок мой заштопала. Говорит, баба научила. Я два часа потом плакала…»

Пенсионерка Ирина Генна­дьевна возится с Нюшей в родном дворе. Цветы с ней по весне высаживает, учит поливать из маленькой леечки. И даже научила ее вышивать на основе одной ручкой. Данилыч же считает, что надо приобрести свой садовый участок — тог­да им и жить сытнее будет, и внучке сколько радости, развития трудом.

…Я стою на выщербленном данилычевом крыльце и курю запрещенную врачами сигарету. Держу в руках подарок от Нюши – пластилинового медвежонка. На душе смута. Что будет с этой крохой, в кого она вырастет? Найдёт ли в ком опору в юности?  Но пробивается росточком в душе и есенинская светень. Хорошо, что не перевелись добрые люди на земле. А ты, Нюська, не горюй. Поддер­жим. Потихоньку, по капельке. Она, говорят, камень точит. Может, и беду твою сотрёт в пыль…

Евгений НОСЫРЕВ.

В рубрике: Новости

Другие новости:

Посредник между тишиной и миром звуков Посредник между тишиной и миром звуков
Открытый люк таит опасность Открытый люк таит опасность
Опасность созависимости, или Если с близкими жить в тягость Опасность созависимости, или Если с близкими жить в тягость
Спецтехника в ряд – горожане спокойно спят Спецтехника в ряд – горожане спокойно спят
При использовании материалов ссылка на сайт Городская газета обязательна.
© Городская газета. Все права защищены.