Горе и счастье общего дома

…С Данилычем мы познакомились у мусорных бачков возле дома. Я искал выброшенные ящички жене под рассаду. А седовласый мужчина лет семидесяти с обветренным лицом в глубоких морщинах, живущий, как оказалось, через два дома от нашей девятиэтажки, наведывался сюда в поисках… детских игрушек. Когда он сообщил об этом, я удивлённо вскинул брови: «Что за блажь такая?»

— Внучке играться, — спря­тал слезящиеся глаза за носовым платком Петр Дани­лович. – С голоду не умираю, я семнадцать лет отдербанил в шахте на проходке. Вот и глаза там «сбедил». Только на наши с женой пенсии не пошикуешь. А в магазинах цены на игрушки несусветные, всё для богачей. Да и боюсь я игрушек этих. Старинные ищу.

Мне понравился этот простой открытый человек, взявший за привычку приветствовать меня шутливым по­клоном: «Здрав буде, писа­тель!». На нем всегда был неизменно старенький, в дореволюционную полоску пиджак. Но чистенький и выглаженный. И редкая нынче фуражка-восьмиклинка, какие раньше я видел у таксистов. Я любуюсь ею, и старик это заметил. «А хочешь в подарок? — наконец спросил он однажды, вытирая знакомым платком красные глаза. — У меня дома есть еще одна такая. Когда-то в Москве с запа­сом прикупил. Пошли ко мне, покалякаем, что ли».

 Gore i schast'e obshhego doma

На звук открываемой двери в тесный коридорчик вышла сначала улыбчивая жена Данилыча с пушистой седой головой. А вслед за ней из зала резво выбежала крохот­ная белокурая девчушка лет пяти в ситце­вом, усыпанном ромашками платьице. И потяну­лась ручонкой к деду. Я не сразу понял, в чем диссонанс этой про­стой бытовой картинки, самого этого движения ребенка. А когда разглядел с темноты, физически услышал, как сердце рухнуло в некраше­ный пол прихожей хозяев.

У девочки с васильковыми глазами по локоть не было левой руки. В рукаве-«фонарике» пря­талась тонкая, округлая по краю культя. До локтя. Было странно и страшно видеть ее у ребенка, должного служить идеальным созданием Божьим. За что же Он свое чадо вот так вот? Помню, это первый и естественный вопрос, который пришел мне тогда в голову.

— Ты Бога не гневи, дочерин это подарок, — горь­ко, но без зла сказал Петр Данилович, когда через пять минут мы всей семьёй пили крепкий чай на кухне. Компанейская Нюська уже сидела у меня на коленях, вытягивая из кармана рубашки очередной пластик жевательной резинки. («Пло запас», — уверяла она, лукаво блестя глазом). — Шалавой уродилась дочурка, на нашу с матерью беду. В кого — не­известно. Жена всю жизнь швеёй работала. За машинкой света божьего не видела. Да еще весь подъезд, всех друзей обшивала, копейку на семью выкраивала. Я на стройке плотником начинал, потом тоже ради дочери в шахту подался: хотели нашу Ларису в люди вывести. А она уже в школе подолом крутила, парней-сопляков то и дело меняла…

— В одиннадцатом классе, — продолжал старик, — аборт сделала. Мать узнала — с инсультом в больницу по­пала. Какие уж наши мечты об институте и добром бу­дущем дочки — все под откос пошло. Подалась она в ПТУ, на повара выучилась кое-как. Устроилась в столовую. Стала мужиков-посетителей через одного домой водить, пока родители на работе. Мы с матерью только бу­тылки, окурки после ее гу­лянок ведрами выносили. Тайком, потемну: стыдобища-то какая! Выгнали дочь из столовой за воровство продуктов и пьянку. И по­шла она колобродить, жизнь нашу добивать. Рабо­тала временно то посудо­мойкой, то техничкой, то почтальоном… Запилась совсем, хуже бомжа под­вального. Один раз насиль­но на «Скорой» увезли ее в психушку на лечение от алкоголизма. Сбежала от­туда и заявилась к нам на порог аж через пять лет. Со свёртком в руках: «Вот, внучку вам родила».  Худая, ревёт в голос: «При­мите, некуда мне больше идти…» И все хватает, хва­тает меня за руку… Пожалели её с матерью…

 

Развернули одеяло, а там прямо ангелочек лежит. Я ничего не понимаю, а жена прямо зашлась вся: «Петечка, это же внученька наша!». Побе­жала в магазин за одежон­кой, на год вперед всего набрала. Мы первыми слы­шали и видели, как наша Анечка-Нюсюшка заговорила, как ходить начала, как куклу наряжала. А дочь наша ото­спалась, отъелась дома да за старое принялась: пить да вольно гулять. И черт бы её побрал! Но как-то зимой напилась без нас дома, видно, в забытьи схватила полузапеленатую внучку и убежала на улицу. Нашли ее люди на другой день в сугробе на забро­шенной стройке. Самой хоть бы что (алкаши живучи!), а Анюта ручку отморозила. По всему, выпросталась она из-под одеяла, и — вот тебе…

Петр Данилович осто­рожно перетягивает к себе на колени внучку и прижи­мается мокрым от слёз лицом к её макушке: «Хватит дядю эксплуатировать». Она легонько бьет его культёй по щеке, обнимая здоровой рукой за шею: «Ты зе не покупаись мне зувацьку!». Дед чмокает её в нос, тяжело переводит дыхание и продолжает:

— Дочь ли­шили родительских прав, и мы с женой оформили на Нюшу опекунство. Квартира у нас хорошая. Мария Васильевна моя рукодельница знатная. Пенсии есть. Я фактически непьющий. Да и лет мне всего шестьдесят, это я от переживаний сильно постарел. Врачи, главное, спасли наше счастье, а уж внучку мы как-нибудь вырастим и без ручки — у людей хуже беда бывает. Ты, брат, про соседей наших лучше напиши: вот где золота мешок найдёшь…

 

И я нашёл. Оказалось, беду и счастье Петра Даниловича и его Марии Васильевны разделили многие добрые люди. Молодой предприниматель Игорь с третьего этажа купил и отдал им бесплатно — «для Анюточки» — новую элек­тропечь. Он же в свободное время катает малышку на своем «Вольво» по городу, балует каруселями в парке. Часто увозит с дедом в любимый со­сновый бор. Дед учит внучку и «нового русского» различать и со­бирать съедобные грибы. А из гриба-чаги Данилыч сделал замечательную змею Скарапею с короной на голове и поместил над кроваткой Анюты. «И я буду сколо калалевой», — обещает она.

Другая соседка, бывший педагог Татьяна Григорьевна, своих внуков не имеющая, через день приходит к любимице подъ­езда Нюше читать детские книжки и учить азам арифметики. «Никогда, ни в какие времена христиане не бросали человека в беде, — говорит она. — И мы сообща воспитаем ребенка. Он ведь и наши души очищает. Вчера вот пришла ко мне Анюта и, пока я на кухне блины ей стряпала, носок мой заштопала. Говорит, баба научила. Я два часа потом плакала…»

Пенсионерка Ирина Генна­дьевна возится с Нюшей в родном дворе. Цветы с ней по весне высаживает, учит поливать из маленькой леечки. И даже научила ее вышивать на основе одной ручкой. Данилыч же считает, что надо приобрести свой садовый участок — тог­да им и жить сытнее будет, и внучке сколько радости, развития трудом.

…Я стою на выщербленном данилычевом крыльце и курю запрещенную врачами сигарету. Держу в руках подарок от Нюши – пластилинового медвежонка. На душе смута. Что будет с этой крохой, в кого она вырастет? Найдёт ли в ком опору в юности?  Но пробивается росточком в душе и есенинская светень. Хорошо, что не перевелись добрые люди на земле. А ты, Нюська, не горюй. Поддер­жим. Потихоньку, по капельке. Она, говорят, камень точит. Может, и беду твою сотрёт в пыль…

Евгений НОСЫРЕВ.

В рубрике: Новости

Другие новости:

Лет до 100 расти вам без старости Лет до 100 расти вам без старости
Прогуляйтесь по осеннему лесу Прогуляйтесь по осеннему лесу
Дай старт своему бизнесу Дай старт своему бизнесу
Возраст хобби не помеха! Возраст хобби не помеха!
При использовании материалов ссылка на сайт Городская газета обязательна.
© Городская газета. Все права защищены.